Translate

суббота, 15 июля 2017 г.

Повесть "ВАРИАНТЫ" сборника "НОЧЬ ЗА СПИНОЙ" (большой фрагмент)


...К середине ноября 1981 года расклад по деньгам у нас с Дашей был такой: стипендия моя и её — два раза по 40 рублей и ещё 50 рублей присылали ей в помощь её родители Даша, приехала учиться в Ленинград из другого города и жила в институтском общежитии — итого — 130 рублей.
Не густо даже по тем временам, но жить было можно, если не тратить значительную сумму на дорогу и съёмное жильё.
Мы с ней давно уже мечтали жить самостоятельно, вдвоём.
Независимо.
Иметь свой угол.
Мы очень устали от постоянных поисков возможности уединения.
Переехать жить ко мне мы не могли.
Мои родители были консервативны и к добрачным отношениям относились очень отрицательно. Я, конечно же, мог бы пойти наперекор, всё-таки это была моя жизнь – настоять на своём и испортить отношения с самыми близкими для меня людьми. Но что это была бы за жизнь?
Даша меня понимала и на этом варианте не настаивала — её родители от моих в этом вопросе не отличались.
В результате …. Вместе нам жить было негде, снять квартиру — не было денег. Заработать их, пока нам не исполнится восемнадцать лет, мы не могли.
Ситуация становилась критической.
Время шло.
Чем ближе мы приближались к сессии, тем меньше у нас оставалось свободного времени, и нам остро требовалось место, где мы могли бы оставаться вдвоём и желательно рядом с институтом.
Тратить время на расставания стало для нас очень расточительно.
Нам требовалось уединение, где никто бы не мешал нашей жизни и нашей любви.
Но вариантов не было.
К концу ноября, измучившись окончательно и скорее всего от отчаянья, мы решили проверить одну внезапно подвернувшуюся возможность. В общежитии, где жила Дарья, на этаже для семейных пар появилась одна свободная комната, и мы решили попробовать договориться.
Нам подсказали, что комендант общежития за небольшое вознаграждение иногда помогает в таких вопросах.
Нашёлся человек, бывший в близких отношениях с комендантом, и устроил нам встречу.
Разговор состоялся, но договориться не удалось.
Грузная женщина приняла нас в своём маленьком, пыльном, заваленном какими-то бумагами кабинете, нервно выслушала, дохнула в нас перегаром и довольно грубо ответила:
— Ничего не получится. Даже за деньги я здесь бордель устраивать не буду. Ищите другое место.
Даша заплакала и выбежала из кабинета.
— Вы… вы… ничего не понимаете! — не в силах подобрать нужных слов, выкрикнул я.
— Да чего уж тут понимать, — ответила она и нагло рассмеялась.
В тот вечер мы с Дашей долго бродили по городу — она время от времени плакала, а я никак не мог её успокоить.
— Ужасная женщина, как я теперь вернусь в общежитие? — спрашивала она. — И ведь самое страшное, что она права.
— Как она может быть права? — возражал я. — Ведь мы любим друг друга.
— А ты уверен, что это любовь, Володя? Может, мы не понимаем, что это такое, и пока не способны это понять?
— Как ты можешь такое говорить? — ответил я, слегка раздражаясь. — Мы ведь оба это чувствуем.
— Вот я и пытаюсь разобраться в своих чувствах, — ответила она каким-то чужим, серьёзным голосом.
Посмотрела на меня с укором.
Смахнула с глаз последние капли слёз, и взгляд её стал колючим.
— То, что произошло сегодня, было ужасно. Ещё раз я такое не вынесу. Я говорю сама себе, что ты ни в чём не виноват, но ничего не могу с собой поделать. В том, что случилось я, виню тебя. Возможно, это несправедливо, но, видимо, мы не готовы к серьёзным отношениям. Ни ты, ни я сама не можем оградить себя от таких ситуаций в дальнейшем.
— Даша, успокойся, о чём ты говоришь…
— Подожди, Володя, — прервала она меня. — Сначала дослушай. Мы оба слишком неопытны. Там, в лагере, мы загорелись, почувствовали что-то невероятное, что-то,
что изменило нас, сделало лучше, но это как наваждение. Оно длилось и длилось, и мы, пребывая в состоянии, очень далёком от реальности, похожем на счастье, жили, не видя
ничего вокруг…
Я испугался.
Девушка, которая шла сейчас рядом со мной по вечернему городу и пыталась прагматично, по полочкам разложить наши отношения — была не Даша, не та Даша, которую я знал.
— Да погоди же ты! — почти закричал я. — Ведь так нельзя! Наши чувства невозможно подчинить обычной логике, они намного выше этого!
Она остановилась и печально посмотрела на меня.
— Ты действительно так думаешь? — спросила она.
— Да, — ответил я.
— А как же реальная жизнь? — спросила она. — Ведь если думать так, как говоришь ты, не останется места чему-то другому. Разве ты не понимаешь, что так жить невозможно?
— Но ведь именно так и было до сегодняшнего дня, — ответил я.
— Да, — сказала она, — было, но это наваждение ушло. Прекрасный принц оказался беспомощным семнадцатилетним мальчиком, а прекрасная принцесса превратилась
в блядь.
И она снова заплакала.
Я пытался утешить её, говорил, что очень скоро мне будет восемнадцать, я пойду работать, мы снимем комнату, а когда исполнится восемнадцать ей — мы поженимся, но, похоже, она меня даже не слышала. Она шла рядом со мной, опустив голову, и молчала.
Мы подошли к её общежитию.
Она повернулась, грустно посмотрела на меня, поцеловала в щёку и очень быстро отстранилась. Слёз в её глазах больше не было.
— Прости меня, Володя, — сказала она. — Оставайся и дальше таким, если сможешь, но я так больше не могу. Нам больше не стоит встречаться. Прощай!
И развернувшись на своих каблуках, скрылась в подъезде.
А я остался стоять посреди тротуара, один на тёмной осенней улице, припорошённой снегом.
Взглянул на часы: 1.15 — в городе царила ночь.
Я развернулся в сторону метро — мне хотелось уйти как можно дальше от общежития, от неё, от этого странного места. Я пребывал в состоянии полной неопределённости и чувствовал себя так, словно попал в аномалию, где всё — время, пространство и любые понятия — были искажены.
То, что случилось, не укладывалось у меня в голове.
Я не мог поверить, что вот так, в течение каких-то нескольких часов между мной и Дашей всё было кончено.
Метро оказалось закрыто, и я прошёл мимо.
Денег на такси у меня не было, и мне предстояло добираться до дома
пешком.
Я шёл машинально по знакомым мне улицам, не видя ничего вокруг, и мысленно продолжал наш разговор с Дашей, который, как мне тогда казалось, не был закончен.
— Ну, хорошо, допустим, ты права, — говорил я, — возможно, я оторван от жизни. Но вот так обрывать отношения… такие отношения, что были у нас…
— Мне самой тяжело, Володя, — отвечала она, — но тут ничего не поделаешь.
— Даша, объясни, — не мог успокоиться я, — я должен знать. Скажи, что я сделал не так?
— Как ты не можешь, Володя, понять? Просто всё когда-нибудь кончается.
— Но почему именно сейчас? Почему так внезапно?
Почему…
Я шёл и не мог остановиться, я задавал сам себе ненужные вопросы и пытался ответить на них так, как это сделала бы она.
Это было похоже на бред, на сумасшествие.
Возможно, в тот момент я и был не в себе.
Что я хотел найти в своём бессмысленном диалоге? Какое значение имело то, что могла бы ответить мне воображаемая Даша? Никакого. Ведь реальная, настоящая, та, которую я по-прежнему любил, мне уже сказала всё.
Она сказала; «Я так больше не могу», — вспомнил я. — Что она хотела этим сказать? — шептал я. — Что я не способен обеспечить наше с ней достойное существование? Но это лишь вопрос времени, и мы с ней в равных условиях. И если искать возможности вместе, то всё может получиться быстрей. Нужно ей объяснить…
Но, возможно, она больше не может и не хочет ждать, думал я. Видимо, для неё наваждение и правда закончилось.
В этом ей помогла наглая баба-комендант — вернула её в реальную жизнь, с ненавистью вспоминал я. Взглянув на меня, на то, что нас окружает, Даша поняла, насколько бес-
просветным может быть наше с ней существование.
«Она права, — думал я. — Вот только напрасно она считает, что я беспомощен. Это не так, и я это докажу. И тогда она вернётся ко мне…»
Я шёл, размышлял, придумывал варианты, как исправить то, что случилось, не допуская возможности, что Даше это не нужно, что, возможно, она просто больше не любит меня, что, может быть, никогда и не любила.
Это не укладывалось в моей голове, представить такое было для меня невозможно.
Мне хотелось верить, и я верил, что всё ещё можно вернуть, и я был готов сражаться, доказывая верность своих убеждений.
Показался мой дом.
В окнах моей квартиры было темно.
Я очень тихо открыл дверь и, не включая свет, прошёл в свою комнату, стараясь не разбудить маму.
Это у меня получилось.
Только здесь я почувствовал, как сильно замёрз. Я шёл по ночному ноябрьскому городу несколько часов, и теперь у меня зуб на зуб не попадал.
Стараясь не шуметь, я забрался в постель, под одеяло.
«Возможно, я переживаю напрасно, — думал я. — Ведь так не бывает, чтобы в одночасье, без видимых причин, разрушились отношения. Чувства просто так не выбросишь, от них не избавиться так легко». Я Дашу по-прежнему любил, она, если не брать в расчёт последние несколько часов, я видел — тоже. Подумаешь, слова какой-то невменяемой алкоголички-коменданта — мало ли гадостей мы выслушиваем за свою жизнь, их принимать в расчёт не стоит.
Завтра наступит новый день, и всё будет выглядеть по-другому — плохое забудется, и всё у нас с Дашей снова станет хорошо, решил я, поверил в это и улыбнулся.
Спустя некоторое время, согревшись под одеялом, я перестал дрожать, успокоился и постепенно уснул.

Сон № 2.

Я провалился во тьму этой ночи и снова оказался рядом с ней.
Плёночный домик на краю поля. Вечер. Ребята, судя по всему, вернулись в лагерь. В домике, кроме нас, с Дарьей никого не было. Она сидела на краю соломенного матраса
и что-то говорила мне, а я стоял, слегка рассеянный, рядом, пытаясь понять, что она говорит.
— …Володя, — закончила она свою фразу, начало которой я пропустил. — Ответь. Мне хотелось бы услышать твоё мнение.
— О чём, Даша? — с удивлением спросил я. — Извини, я, наверное, задумался и не слышал, что ты мне сказала.
— Вот видишь, — грустно ответила она. — Ты меня даже не слушаешь, а ведь то, что я предлагала, могло оказаться выходом из нашей ситуации. Что-то разладилось у нас. Мы
перестали понимать друг друга.
И она заплакала.
— Даша, Даша, не надо плакать, ну что ты такое говоришь, — пытался её утешить я. — Скажи, что мне сделать? Я сделаю всё, что ты скажешь.
Она посмотрела на меня в упор. Мне было больно смотреть на неё — заплаканные глаза, потерянный взгляд, в котором читалась полная безысходность.
— Даже и не знаю, с чего теперь начать, — ответила она, смахивая с глаз слёзы. — Ты не воспринимаешь меня всерьёз, витаешь в облаках, а обо мне даже не думаешь.
— Даша, ты ошибаешься, как я могу… — пытался возразить я.
— Погоди, Володя, дослушай, то, что я хочу сказать, очень важно. Я пытаюсь донести до тебя, что с нами происходит что-то странное. Мы меняемся. Возможно, меняемся не сами по себе. Иногда, мне кажется, что есть нечто, меняющее нас.
Лёгкий холодок пробежал по моей спине. Я испугался.
На мгновение мне показалось, что моя подруга немного не в себе. И причина была не столько в странности её последней фразы, сколько в том, что я никогда раньше не замечал
у неё тяги к абстрактным разговорам, наоборот, она всегда была более практична, чем я. Ту Дашу, которую я знал, не волновали вещи, не имеющие материального подтверждения.
Я не знал, что ей на это ответить.
Для меня всё было просто. Была она, был я, и мы любили друг друга, а никакого «нечто» — не было, и быть не могло. «Либо я многого не знаю, — думал я, — и она так замысловато пытается донести до меня, что у неё есть кто-то, кроме меня? Нет, невозможно, не укладывается в голове, я бы заметил, это невозможно было бы скрыть, в последнее время мы виделись каждый день».
Она между тем продолжала:
— Я почти физически чувствую, как что-то пытается разъединить нас. Я замечаю, что наши чувства становятся менее яркими, и мы относимся друг к другу всё холодней.
— Это неправда! — воскликнул я. — Мои чувства нисколько не изменились, для меня всё осталось по-прежнему, и мне очень больно слышать такое от тебя.
— Вот видишь, Володя, — скромно отведя глаза в сторону, тихо ответила она. — Ты уже кричишь, нервничаешь, пытаешься что-то доказать, а понять меня не хочешь. Ты даже не видишь, что я очень замёрзла. Посмотри, вокруг один лёд. Вместо того чтобы обнять, согреть меня своим теплом, ты повышаешь голос, словно отстоять свою точку зрения — самое главное, что только может быть.
Я огляделся вокруг.
Она была права, и мне стало стыдно.
Теперь я это видел тоже.
Брус и доски каркаса нашего домика были покрыты толстым слоем льда. Плёнка стен и потолка покрылась инеем и почти перестала пропускать к нам серебристый ночной лунный свет. В приоткрытую дверь в наш домик с диким воем врывался ветер. Он нёс с собой снег и стужу.
За считанные мгновенья перед дверью образовался сугроб.
Я поспешно захлопнул дверь и взглянул на неё. Она по-прежнему сидела на соломенном матрасе, отрешённо глядя куда-то в сторону. Её кожа стала белее бумаги, губы отдавали синевой, а в волосах в тусклом свете луны блестели прожилки льда.
Я взял её озябшие пальцы в свои руки и попытался согреть их своим дыханием.
— Не надо, Володя, — измученным голосом попросила она, — это уже не поможет, я не чувствую своих рук.
— Потерпи немного, — ответил я, — тебе просто нужно согреться.
Но я и сам не верил в то, что говорил. Я понимал, что это далеко не просто. Чтобы согреть Дашу, требовалось несколько большее, чем моё дыхание. Требовался костёр.
Я помнил, что Миша оставлял мне спички.
Я отпустил её руки и метнулся к соломенному матрасу туда, где были спрятаны вещи для моего эксперимента.
— Костёр разводить нельзя… — попыталась крикнуть Даша, но закашлявшись, осеклась и крика, не получилось, она была очень слаба.
— Потерпи ещё немного, — приговаривал я, раскидывая ногами сугроб у входа и складывая на его месте сено. — Сейчас разожжём огонь, и тебе станет тепло.
— Володя! Да послушай же ты меня, наконец, — из последних сил пыталась вразумить меня она. — Костёр разжигать нельзя!
— Не волнуйся, Даша, — приговаривал я, поджигая спичку, — я аккуратно, пожара не будет. Потерпи, скоро ты согреешься, а без костра нельзя, без костра ты совсем замёрзнешь, это очень опасно.
Пламя схватилось сразу, солома вспыхнула, и я подбросил сверху новый пучок. От моего костра жаркой волной стало распространяться тепло.
— Ну вот, теперь всё будет хорошо, — сказал я. — Давай, Даша, подходи поближе.
Но она даже не пошевелилась, видимо, она и в самом деле окоченела и уже не могла встать самостоятельно. Она сидела, опустив голову, и беззвучно плакала.
Я скинул с себя куртку, бросил её на пол у костра, метнулся к ней, взял её на руки и уложил на куртку у огня. Затем лёг рядом, обнял её, пытаясь согреть своим теплом.
Даша была твёрдая, как лёд. Холод от её тела мгновенно проник сквозь мою одежду и пробрал меня до костей. Мои руки и ноги мгновенно онемели, я чувствовал, что ещё немного, и я не смогу двигаться.
— Не надо, Володя, — чуть слышно сказала она, — это меня не спасёт, только погубишь себя. Мне уже ничто не поможет.
— Неправда, Даша! — воскликнул я, не собираясь сдаваться просто так.
Вскочил, взял ещё соломы, бросил в костёр. Пытался массировать её руки и ноги, пытался усадить её ближе к огню, обнимал, целовал её в посиневшие губы, чтобы хоть как-то расшевелить, оживить её, но всё было тщетно, Даша была безвольная, словно кукла, не сопротивлялась, но ничем и не помогала мне, возможно, и не могла помочь.
Я усадил её, сел с ней в обнимку лицом к костру, мне
казалось, что так ей будет теплей. Но я ошибался. Языки
пламени почти доставали до нас, они обжигали мне пальцы, но на неё огонь, похоже, не действовал, она по-прежнему оставалась холодной как лёд. Видимо, огонь костра не годился, чтобы согреть её, требовалось что-то посильней.
Других средств у меня не было, и я не знал, что можно придумать ещё.
С ней происходило что-то невероятное, её одолел какой-то редчайший недуг. Он развивался стремительно.
Даша на моих глазах угасала, превращаясь в лёд.
Её кожа стала почти прозрачной. Тело затвердело, она почти не могла двигаться.
Я поддерживал её, обнимая за плечи, и мне казалось,
что под моими руками камень — глыба льда, леденящая мои пальцы. Только её лицо имело пока некоторую подвижность. Двигались глаза, постепенно теряя свой блеск, и вяло шевелились губы, вторя словам, которые она пыталась произнести.
— Вот и всё, Володя, очень скоро мы расстанемся навсегда, — прошептала она и снова заплакала. Слёзы, стекая из глаз, замерзали на её щеках.
— Не надо было разжигать костёр, теперь его свет кто-нибудь увидит и очень скоро явится сюда, — шёпотом продолжала она.
Она явно бредила.
Я молча придерживал её за плечи.
«Да что же это такое происходит?» — думал я, пытаясь найти решение.
Но додумать свою мысль я не успел.
Входная дверь нашего домика распахнулась, и снова к нам ворвался ветер, принеся с собой метель, которая припорошила нас снегом и погасила костёр перед нами. Дверь
захлопнулась, снег осел, и мы увидели перед собой перекошенное злобой лицо женщины-коменданта.
— Я же предупреждала вас, что не позволю устраивать здесь бордель, — громовым голосом заорала она, распространяя по всему нашему домику запах винного перегара. — Но нет, вы всё-таки пробрались сюда и своевольно заняли-таки комнату, хотя вам это никто и не разрешал.
От удивления я онемел. Я совершенно не ожидал увидеть её здесь, на свекольном поле.
— Теперь я вынуждена принять меры, — строго продолжала она. — Это касается обоих, — кричала она, тыча пальцем почему-то в Дашу. — А этой маленькой шлюшки это касается особенно, — добавила она. — Её мне придётся уничтожить.
Я постарался собраться.
Внезапное появление этой грубой и не вполне трезвой женщины немного выбило меня
из колеи, но я не собирался отдавать ей своё преимущество. Я знал, что с такими женщинами, как она, действовать нужно решительно, иначе их не остановить.
— А с чего вы взяли, что это ваша комната? — спросил я.
Но, видимо, этот вопрос был слабоват — она рассмеялась.
— Ну, уж и не твоя, это точно.
— Это даже не комната, — продолжал я, — это плёночный домик, он стоит посреди свекольного поля и дан для работы нашей бригаде.
— Да? Очень интересно. Так, значит, это ваша работа? — ехидно спросила она.
— Какая работа?
— А такая… — свёклу заморозили, теперь её отбойным молотком вырубать придётся. Смотри сам.
И она рывком распахнула входную дверь и вышла на улицу.
Я невольно последовал за ней.
Там, сразу за дверью, начинались грядки. Под светом полной луны было хорошо видно, как они тянутся до самого горизонта, во все стороны, пока хватает глаз. Только
это были не совсем грядки. То, что я увидел, было больше похоже на каток — гладкое ледяное поле, из которого через равные промежутки, торчала свекольная ботва.
— Видел, что натворили? — с некоторой грустью в голосе сказала комендант. — Теперь ни на коньках прокатиться, ни урожай собрать. И всё это твоя подруга. Нет, не могу больше терпеть! Вечно она только всё портит и лезет, куда её не просят, — добавила она и, развернувшись, ринулась обратно сквозь открытую дверь.
— Не смей её трогать, — закричал я.
— Попробуй, останови, — прокричала комендант и рассмеялась каркающим старческим смехом.
Дальше случилось невероятное.
Я видел, как женщина-комендант в два прыжка приблизилась к входной двери домика. Видел через открытую дверь Дашу, которая по-прежнему сидела неподвижно у погасшего костра, никак не реагируя на то, что происходило вокруг.
Я упустил момент и уже ничего не мог сделать, я мог только кричать.
— Даша, берегись! — что есть силы заорал я.
Она даже не повернула головы.
Пробегая через дверь, женщина-комендант споткнулась о порог, но это её не остановило. Она была достаточно грузной и плохо контролировала своё тело. По инерции,
теряя равновесие, но почти не теряя скорости, она продолжала двигаться вперёд. Скорее всего, она сама не ожидала того, что произошло дальше.
Я с ужасом увидел, как эта женщина распласталась на полу нашего домика рядом с соломенным матрасом, прямо в том месте, где находилась Даша, накрыв её своим необъятным телом.
Дашу нужно было срочно спасать.
Я устремился к ним.
За следующие доли секунды произошло многое.
События сжались и смогли уместиться в них.
Я бежал, комендант пыталась встать. Когда я оказался рядом с ней, она уже стояла на четвереньках, повернув ко мне удивлённо-испуганное лицо.
— Володенька, только не волнуйся, — лепетала она, явно испытывая страх. — Я сейчас встану, и мы попытаемся всё исправить. Кто ж мог знать, что так всё случится. Порогов понаделали, вот я и споткнулась. Разве ж я хотела, чтобы всё случилось так?
— Где Даша? — заорал я, отталкивая её в сторону.
Она упала на бок, открыв место, где всего несколько секунд назад сидела девушка, которую я любил больше всего на свете.
Даши не было.
Там, где должна была находиться она, на полу лежала горка битого льда, сверкая в лучах луны, пробивающихся сквозь открытую дверь. Я смотрел на это место и ничего не мог понять или, скорее, не хотел понимать.
«Где Даша? Откуда здесь взялся этот лёд?» — мысленно спрашивал я себя. Сопоставить между собой очевидные факты у меня не хватало смелости.
— Да, забавно получилось, — донеслось откуда-то сбоку. А следом за этим последовал каркающий смех:
— Кхе… кхе… кхе…
— Любили-любили, потом взяли да разбили, — услышал я.
Цинизм этой женщины переходил все мыслимые границы. Я повернул голову, рассчитывая испепелить своим взглядом пьяницу-коменданта, а если она не перестанет
глумиться, то…
Но я наткнулся на взгляд совсем другой женщины. Я её знал. Давным-давно я встретил её в парке на нашей базе, когда, тренируясь индивидуально, совершал там свои пробежки…. Или, запутался я, не было никаких индивидуальных пробежек, я ушёл из секции и никогда больше не возвращался туда…
— Что, Володенька, совсем запутался? — с усмешкой спросила она. — Ничего, такое бывает, но со временем всё встанет на свои места. Или не встанет…
«Старая ворона», — с неприязнью подумал я.
Словно в ответ на свои мысли я снова услышал её неприятный каркающий смех.
Она стояла примерно там же, где должна была стоять комендант, — пожилая женщина в выцветшем головном платке, ватнике и валенках, очень похожая на колхозницу. Стояла и бесстрастно разглядывала меня. У неё были чёрные глаза, с красными отблесками костра, горящего за моей спиной.
— Но ведь костра больше нет, — вспомнил я и невольно оглянулся.
Да, костра не было, за моей спиной были битые куски льда — всё, что осталось от моей любимой Даши.
«Её больше нет!» — понял я, принимая, наконец, неизбежность этого факта.
Это заполнило собой всё.
Я зарыдал, не видя и не желая видеть больше ничего, закрывая лицо руками.
— Помнишь, Володенька, я обещала? — раздался голос.
Но я молчал, я не мог говорить, меня это не интересовало. Горечь потери не оставляла места для сторонних размышлений. Я не понимал и не хотел ничего понимать.
Меня не волновало, что пыталась сообщить мне эта неприятная женщина.
— А между тем, — продолжала она, — вышло именно так, как я и говорила. От меня не уйдёшь, и мы снова встретились.
И она опять рассмеялась.
Она ужасно отвлекала меня от моего горя. Я почти не слышал, что она говорит, но её разговоры раздражали. Она была очень неуместна здесь.
— Ошибаешься, Володя, — прокаркала она, словно читая мои мысли, — неуместна здесь была твоя подруга, а я уместна везде, где ни появлюсь. Те, кто думал иначе, жестоко поплатились за это.
Я очень устал от неё.
— Что вам нужно от меня? Неужели вы не видите, что мне сейчас не до разговоров?
Она будто бы и не слышала меня.
— Прошлый раз ты сумел ускользнуть, но тебе помогли, в следующий раз такого не повторится. Сейчас ты опустошён и растерян, к тому же, здесь только твоя часть. Таким
ты мне неинтересен. Но я знаю, ты снова наполнишься и рано или поздно пойдёшь искать свой хрустальный свет.
Вот тогда я и заберу тебя с собой. Твоей подруги больше нет, и теперь никто не сможет мне помешать.
Она больна, понял я, старая сумасшедшая женщина, которая сама не понимает, что говорит. Отвечать ей не следовало, я пожалел, что вообще начал с ней разговаривать.
— Кхе… кхе… кхе… — снова засмеялась она, в подтверждение моим мыслям.
— Понимаю тебя, Володя, — сказала она, — думать так значительно легче. Не стану тебя разубеждать. И ты прав, на сегодня разговоров достаточно.
Она взмахнула рукой, стряхнув с рукава своего ватника снег прямо мне в лицо. Я подставил руку и невольно закрыл глаза. Когда я снова их открыл — погасла луна.
*
Я оказался в полной темноте и в горизонтальном положении. Я лежал на чём-то мягком и под чем-то не менее мягким, укрытый до подбородка, и мне было тепло.
Очень медленно я сообразил, что лежу в своей постели, что вокруг меня тёмная ночь, а всё, что только что привиделось мне, всего лишь сон.
Я потрогал свои веки — они были мокрыми от слёз.
Я плакал.
Даша бросила меня, и во сне этот факт принял довольно причудливую форму.
«Это же был настоящий бред», — думал я.
Мы снова оказались в колхозе, в плёночном домике, вдвоём… При воспоминании об этом я невольно улыбнулся. Туда же переместилась и эта ненормальная алкоголичка-комендант. Она же затем преобразилась в пожилую женщину, похожую на колхозницу, тоже, мягко говоря, со странностями — о чём она говорила, вообще невозможно
было понять.
Там же, во сне, я снова потерял Дашу.
Странно и замысловато работает разум — Даша сначала превратилась в ледяную статую, а затем рассыпалась на мелкие кусочки.
— Брр… жутко даже сейчас, — прошептал я. — Слава богу, что это всего лишь сон.
В реальности же, размышлял я, она, скорее всего, сладко спит в своей постели и, возможно, уже забыла обо мне. Как она сказала? «Я больше так не могу. Извини, Володя. Прощай!» Но может быть, я преувеличиваю? Мы просто оба устали, немного повздорили и временно расстались, а завтра встретимся, поговорим, и всё будет у нас как раньше. Не может быть по-другому, а без ссор отношений не бывает, решил я и снова провалился в сон.
4
Утром меня разбудила мама.
— Володя, вставай, завтрак на плите, я на работу. И кстати, я вчера не смогла сказать тебе, ты пришёл поздно, а я уже спала — папа сегодня приезжает. Самолёт прибывает в Пулково в 16.35, так что часикам к шести вечера он может быть уже дома.
— Здорово… — сквозь сон пробормотал я.
— Ну ладно, соня, подъём, институт проспишь, — добавила она. Поцеловала меня в щёку и вышла из комнаты.
Новый день не принёс определённости.
Я рассчитывал встретиться с Дашей, поговорить, восстановить отношения. «Очень глупо всё получилось вчера, — думал я. — Разве можно так близко принимать к сердцу слова какой-то несдержанной женщины-коменданта. Важно, как мы сами относимся друг к другу, а ещё важней сохранить наши отношения, остальное — ерунда, постепенно наладится».
Но встретиться с Дашей не удалось.
В институте её не было, и никто из ребят её группы не знал, почему она не пришла.
Нужно было бы пойти к ней в общежитие, отыскать её, выяснить, что с ней. Но я не мог. После занятий я должен был ехать домой — возвращался из командировки отец, с которым мы давно не виделись, и встречу с ним я не хотел откладывать ни на минуту.
Кроме того, обдумав всё, что случилось вчера, я чувствовал себя немного обиженным и считал, что по большому счёту первый шаг к примирению должна сделать всё-таки она. «В любом случае, — думал я, — один день не изменит ничего, и иногда полезно немного подождать».
Занятия закончились, и я отправился домой, предвкушая встречу с отцом. Но что-то беспокоило меня. Не дойдя до метро, я даже остановился. Мне показалось, что я делаю
что-то неправильно — не туда иду, или не сделал что-то очень важное, или что-то забыл.
Постоял минуту, пытаясь разобраться в своих ощущениях.
Нет, вроде бы всё было в порядке — все мои вещи были на месте, занятия в институте закончились, на тренировку идти я не собирался — мне нужно было домой. Разве что Даша…, но выяснять отношения с ней было уже некогда.
— Завтра, всё завтра, — сказал я себе и отправился дальше. — Ничего, пусть денёк помучается, — решил я, — в конце концов, не я, а она устроила эту размолвку.
Дома, я застал маму, а отца ещё не было.
— Хорошо, что ты пришёл сегодня пораньше, Володя, — сказала она. — Поможешь прибраться в квартире.
— Ладно, — ответил я.
Я подметал полы, пылесосил ковры, мама что-то готовила на кухне.
Звонок заставил нас на мгновение остановиться, но уже в следующую секунду мы, не сговариваясь, кинулись к входной двери.
Мама оказалась первой и открыла дверь.
За дверью стоял он — мой отец.
В сером полупальто, в нелепой шапке-ушанке, небритый, слегка припорошённый снегом.
Едва он переступил порог, мама бросилась ему на шею.
— Наконец-то приехал, я измучилась, извелась совсем, целый год почти…,—  приговаривала она, осыпая его поцелуями.
— Тамара, я тоже скучал, но дай мне хотя бы раздеться.
— Не пущу тебя никуда больше или сама с тобой поеду в следующий раз, — продолжала она, не слыша ничего вокруг.
— Да погоди же ты, — немного растерянно ответил он, — Вон и Вовка на нас смотрит, ничего понять не может.
Мама с некоторым удивлением посмотрела на меня, будто бы и не ожидала меня здесь увидеть.
Я её понимал.
Я был в этот момент здесь лишним.
И ещё…, именно в этот момент я осознал, что совершил непростительную глупость. Снова сделалось беспокойно на душе — нельзя было ехать домой, не поговорив с Дашей.
Где она? Что с ней происходит? — Я не знаю, а она далеко… Я должен, просто обязан быть рядом с ней.
«Дурак! — мысленно воскликнул я. — Ещё днём, как только я узнал, что она не пришла на занятия, я должен был бежать прямо к ней, забыв об институте, о своём самолюбии, о нелепых условностях, обо всём на свете, что мешало или могло помешать нашей встрече. Бежать, пока было не поздно, пока я не опоздал, пока события, случайности и люди, окружающие нас, не встали между нами стеной. Пока мы не потерялись друг для друга окончательно.
Может быть, я уже и опоздал», — грустно подумал я.
Но попробовать стоило.
Я наспех поздоровался с отцом.
Чмокнул в щёку маму.
— Простите, дорогие родители, но мне срочно нужно уйти, — сказал я.
Отец с пониманием посмотрел на меня.
Мама, придя в себя, засуетилась:
— Как уйти? Володя,… а обед?
— Потом, мама, всё потом, извини, есть одно неотложное дело.
— Да какое может быть дело вечером? — не могла успокоиться она.
— Самое главное дело моей жизни, — ответил я.
Я быстро оделся и выскользнул за дверь.
Я посмотрел на часы, они показывали 18.45. До автобусной остановки десять минут пешком, пятнадцать минут на наземном транспорте, двадцать пять минут на метро, и пять минут ходу от метро до общежития — дорога должна была занять не более часа. У Даши я должен был оказаться не позднее восьми.
«Нормально, — думал я, — с одной стороны, есть очень большие шансы, что я застану
её дома, с другой — не очень поздно и я не доставлю ей большого беспокойства, если она всё-таки не захочет меня видеть».
Я не заметил, как пролетел этот час. Всю дорогу я готовился к встрече. Мысленно составлял какие-то фразы. Представлял, как она могла бы мне ответить на них.
Я вышел из метро, прошёл два квартала. Вот и нужный дом.
Табличка на вахте: вход посетителей до 22.00. Автоматически взглянул на часы: 19.53 — время есть.
Назвал вахтёру номер комнаты и имя своей подруги.
В ответ получил лаконичное:
— Её нет.
— А давно она ушла?
Вахтёр сверился по журналу.
— Меня днём здесь не было, но в журнале написано, что вышла в 15.45, с тех пор так и не появлялась.
Это означало, что она, по крайней мере, не больна, а вот насколько это хорошо для меня, ещё предстояло разобраться.
— Может быть, Света, её соседка по комнате, дома? — спросил я.
— По-моему, её тоже нет, сейчас посмотрю, — ответил вахтёр. — Да, так и есть, ушла в 19.15, помню, что совсем недавно, сказала, что скоро вернётся, по-моему, пошла в
магазин, — добавил вахтёр.
Оставалось ждать. Когда-нибудь Даша должна была вернуться. В крайнем случае, должна была прийти из магазина Света и прояснить ситуацию.
На улице было холодно.
Мимо меня проходили ребята и скрывались за дверью, из которой только что вышел я.
Знакомых среди них не было. Я им завидовал: они возвращались в тепло, я же постепенно замерзал.
Пошёл густой снег, и я уже не мог отойти далеко. На расстоянии трёх метров ничего не было видно. Я стоял у входа и вглядывался попеременно влево или вправо, сквозь снегопад, надеясь увидеть Дашу или Свету.
Они не могут не прийти, рассуждал я. Поздний вечер четверга, на улице холодно, завтра обычный будний день, занятия в институте начинаются рано, и им так или иначе требуется вернуться домой, хотя бы для того, чтобы немного отдохнуть.
От подъезда я отойти не мог, и ноги окоченели; чтобы они не замёрзли окончательно, я время от времени шагал на месте и подпрыгивал, пытаясь хоть немного разогнать в них кровь.
«Какой же я всё-таки бесчувственный болван, — ругал я себя. — Что на меня нашло, почему я уехал после института домой? Ведь если бы я сразу пришёл сюда, мы с Дашей
наверняка бы встретились. Занятия у меня закончились в три часа, вахтёр сказал, что она ушла без пятнадцати четыре. Спокойно успевал. Могли бы потом вместе с ней поехать ко мне, познакомил бы её с родителями. Даша им наверняка бы понравилась, она не может не нравиться…
А так и дома оказался не вовремя, родителям помешал, и с Дашей получилось некрасиво. Вёл себя как ребёнок, оправдывался, искал, кто прав, кто виноват — сплошные глупости, а нужно было вести себя по-мужски и разобраться с тем, что её беспокоило. Всему есть причина, была она наверняка и у неё. То, что сказала она, без причины не говорят, мог бы понять это сразу. Понять и помочь или хотя бы попробовать разобраться. Я же просто отстранился, не желая ничего знать, обиделся и уехал домой. А ведь Даше намного сложней, чем мне, — она одна в чужом городе, и я, возможно, самый близкий для неё здесь человек. Тот человек, от которого она могла ожидать поддержки. Я же оказался бесчувственным болваном и, вместо того чтобы помочь, отвернулся от неё, бросил её одну разбираться со своими проблемами. То, что она не сказала мне ничего конкретного, не попросила помочь, оправдывает меня только на первый взгляд — на самом деле, если вдуматься, моя вина очевидна. Если девушка, которую любишь, не может доверить тебе свои проблемы, значит, ты либо дурак, не понимающий очевидного, либо не заслуживаешь её доверия. Или, что ещё хуже, — подумал я с сожалением, — такой, как я, — бесчувственный и беспомощный маленький мальчик, который не может ничего — ни посочувствовать, ни помочь. Даша замкнулась, продолжать отношения со мной ей что-то мешало, говорить мне об этом было бесполезно, а пьяница-комендант подлила масла в огонь».
Представив всё так, я увидел, что ситуация выглядит угрожающе. Впору было молиться, чтобы Даша от отчаяния не наделала глупостей.
Мне стало нехорошо.
Я прислонился к стене дома рядом с подъездом.
Ноги с трудом удерживали меня.
Снег сыпал хлопьями мне прямо в лицо, но мне стало всё равно. Мне на мгновение показалось, что случилось непоправимое и именно я, а не кто-то другой, своими глупыми действиями невольно это ускорил.
Я попытался понять, что же я натворил.
Я снова и снова прокручивал в голове наш разговор с Дашей, думая при этом, что я оказался намного глупее, чем мог представить себе. Почему я ничего не почувствовал тогда? — Простая размолвка, считал я, просто повздорили, наговорили лишнего, завтра помиримся, и всё будет хорошо.
Теперь я думал по-другому и видел, что всё далеко не так просто.
Вчера я ушёл, и ситуация резко ухудшилась.
Сегодня днём, когда после занятий я поехал домой, она стала критической, а спустя ещё несколько часов — и вовсе необратимой. А самое страшное заключается в том, что я это
знал. Остановился на полпути к метро, почувствовал, что поступаю неправильно, но тут же прогнал единственную разумную мысль, пришедшую мне в голову, за несколько последних дней и сделал неверный шаг.
Зачем? Куда я спешил? Что и кому я хотел доказать?
Теперь Даша как минимум на меня обиделась, а как максимум… Я боялся даже думать, что могло произойти в этом случае.
Я стоял, и чувство безысходности наполняло меня. Сначала медленно, постепенно, по капле, но очень скоро эти капли слились в ручьи, из них образовались реки, и вот уже до горизонта раскинулся океан из моих неверных поступков, глупых мыслей, противоречивых чувств.
Я тонул в нём, мне было трудно дышать, я задыхался.
Это было невыносимо.
Я не понимал причин своего состояния.
«Ведь пока ничего не случилось, — говорил я себе. — Я не могу ничего знать».
Я не понимал, откуда взялось это чувство безысходности и как от него избавиться.
Я не знал, что нужно исправлять, поскольку не сделал ничего.
— Именно, — ругал себя я, — ничего. Глупец, палец о палец не ударил, чтобы спасти свою любовь, ничтожество, идиот.
Мне становилось хуже.
Напряжение росло, я был почти раздавлен и в полной мере ощутил, что такое томление души. — Как бывает, когда остро чувствуешь вину, когда всем сердцем мечтаешь её
загладить, когда готов вернуться туда, где всё началось, и попытаться хоть что-то изменить, понимая при этом, что возвращаться уже попросту некуда, а исправить уже ничего нельзя.
Прошло много времени — секунды ожидания, как резиновые, растягивались в часы, не желая сменять друг друга. В какой-то момент, я понял, что не могу больше ждать.
Напряжение выросло настолько, что ещё чуть, и я не смог бы сдержаться и закричал — заорал в полный голос, чтобы заглушить свою боль.
Это почти произошло.
По-моему, я даже открыл рот, но крик так и не успел родиться, оставшись у меня внутри. Напряжение лопнуло.
На короткий миг мне стало значительно легче, а затем меня наполнила пустота.
Я смотрел вперёд сквозь метель, на мрачную холодную улицу, зная, что где-то там, не слишком далеко, находится Света, которая, идёт прямо ко мне. Спешит, кутаясь в свою осеннюю куртку, торопится сказать, что для меня всё уже кончено и мой поезд ушёл. Я был почти уверен, что это моё непонятно откуда, взявшееся знание — правда.
Но долгие секунды шли, отсчитывая время, и ничего не происходило.
Моё сознание радостно качнулось назад, я стал сомневаться, я почти убедил себя в том, что просто сошёл с ума, если решил, что могу знать то, чего не может знать никто.
Почти…
Порыв ветра плюнул мне в лицо холодным снегом и на мгновение стих. Света вынырнула из-за его белой завесы, чуть не столкнувшись со мной.
Мы встретились с ней взглядом.
— Стоишь? — выдавила она мне с нескрываемым презрением. — Раньше надо было приходить. А сейчас, — она, задумавшись, посмотрела на часы, — опоздал. Поезд ушёл.
— Света, что ты имеешь в виду? Что это за аллегории, можешь объяснить нормально, что произошло? — спросил я, холодея от мысли, что всё, о чём я думал, и в самом деле
может оказаться правдой.
— Нет, Володя, пусть объясняет кто-то другой. А аллегорий никаких нет. Когда я сказала про поезд, я именно это и хотела сказать — поезд ушёл, и Даша уехала на нём. Я сама её провожала. И ещё: если бы не она, лично я не стала бы с тобой даже разговаривать.
Что ей можно было ответить на такие слова? — Я не знал. Почему-то Света относилась ко мне крайне отрицательно. Причин для этого быть не могло — я их не видел. Мы были с ней едва знакомы и пересекались нечасто, но в тот момент это не было важным для меня. Я никак не мог поверить в то, что она мне сказала про Дашу.
Уехала? Куда? Зачем? Как это связано со мной? В чём я виноват? Мне захотелось спросить об этом её, но Света не дала мне этого сделать.
— Только ничего не говори и ни о чём не спрашивай, — сказала она. — Даша оставила письмо. Сейчас я поднимусь к себе в комнату и принесу его тебе. Извини, но тебя я не
приглашаю, придётся подождать здесь.
И она ушла.
А я остался под дверью на тротуаре.
Я был растерян.
Я пытался понять, что же случилось на самом деле.
Столько событий, и все крайне неприятные для меня. Для этого должны были быть очень веские причины. Даша уехала, Света испытывала ко мне сильную неприязнь, я и сам чувствовал по отношению к себе похожие чувства.
Я пробовал разобраться.
Да, я винил себя за то, что совершил или позволил свершиться чему-то необратимому. Но вот чему? За что я виню себя? Откуда взялась эта ненависть к самому себе и на чём
она основана? — На самом деле было пока непонятно. Возможно, письмо, которое мне оставила Даша, поможет прояснить ситуацию.
Открылась входная дверь, из неё вышла Света. Молча подошла ко мне и протянула конверт. Я его взял. Она так же молча развернулась и скрылась в подъезде.
Я машинально спрятал конверт во внутренний карман своей куртки. У общежития мне больше было делать нечего, и я пошёл в сторону метро.
Мне не терпелось прочесть послание Даши — возможно, в нём был ключ ко всему. Мне нужно было, как можно скорей разобраться, понять, в чём я был неправ, а разобравшись, попробовать всё исправить.
На улице шёл снег, было холодно, негде было остановиться, присесть и спокойно прочесть письмо. Я уже готов был для этой цели войти в первую попавшуюся парадную,
но прямо по курсу оказалось кафе. Через большие витринные стёкла этого заведения я увидел, что в нём на удивление мало людей и есть свободные столики.
Это было то, что мне требовалось.
Я вошёл, заказал кофе сел за свободный столик у окна, достал из внутреннего кармана конверт и положил его перед собой.
Что в нём?
Этот вопрос мучил меня, я не мог ждать, мне не терпелось скорее открыть его и узнать, что же, в конце концов, он содержит, но я боялся.
Даша уехала, что-то толкнуло её на это. Уехала поспешно, и, может быть, навсегда, и я не
мог рассчитывать на то, что в этом письме содержится её приглашение последовать за ней с подробным описанием маршрута. Скорее всего, там нечто другое — описание того, почему нам невозможно быть вместе. Тайна, которую она собирается поведать, ужасная правда, очевидная для неё, но до сих пор непонятная мне. Приговор, после которого, может быть, мне не захочется жить.
Я смотрел на конверт и никак не мог решиться.
Плотный конверт, содержащий, судя по всему, достаточно много неприятных для меня слов. — Достаточно…, чтобы меня прикончить.
«А может быть, не читать?» — мелькнула мысль. Она всё равно уехала, а я не был уверен, что хочу знать причины, по которым она сделала это.
Нет, решил я, необходимо прочесть. Возможно, там вообще что-то другое, а я всё понял неверно. Быть может, она просто объясняет в письме, почему ей пришлось уехать, и
сообщает, когда вернётся. Но даже если это и не так, думал я, его всё равно необходимо прочесть, иначе я никогда не смогу успокоиться и буду думать об этом всю оставшуюся
жизнь. Сомнения уничтожат меня — мне будет казаться, что я не узнал что-то очень важное.
Принесли кофе, и я, сделав несколько быстрых глотков, поставил чашку на стол и, не дав себе времени снова отступить, вскрыл конверт.
Страшного ничего не случилось, внутри я увидел обычный, сложенный по размеру конверта лист плотной писчей бумаги.
Я достал этот лист — больше в конверте ничего не было, — развернул его и стал читать…

Здравствуй, Володя, хотя намного уместнее было бы сказать «прощай».
Не знаю, сумеешь ли ты понять меня, — я сама себя не совсем понимаю.
Одно могу сказать точно — я уехала, и это навсегда, я больше не могу находиться здесь, в этом городе…, возможно, что теперь для меня вообще нигде места нет.
Всё, почти всё здесь против меня.
Мне не спрятаться, не справиться и не оградить себя от этого. Я не говорила тебе, а ты не видел, не чувствовал, не замечал, я сама рядом с тобой забывала обо всём, и мне
становилось значительно легче.
Но быть рядом всегда — невозможно, рано или поздно приходится возвращаться — в реальную жизнь, в чуждую для меня действительность, туда, где всё против меня, где
всё или почти всё для меня ненавистно.
Скорее всего, это болезнь, но врачи не смогли её определить, они не увидели ни психических, ни физических отклонений. С их точки зрения, всё нормально — я здорова, хотя и знаю и чувствую, что это не так, а с каждым днём мне становится только хуже.
Уехать было необходимо.
На новом месте, там, где меня никто не знает, там, где никого не знаю я, возможно, мне станет легче. Хотя если это и будет так, то, думаю, что ненадолго.
Помнишь наш последний разговор — уже тогда я была на пределе, наговорила глупостей, почти не контролировала себя. Я была не права, я не могла требовать от тебя невозможного, как не могла больше ждать, как не могла согласиться с тобой, связать тебя, стать для тебя обузой.
Прости, но ты не способен помочь. Мне кажется, что это никто не сможет сделать.
Был момент, когда я почти поверила, почти убедила себя, что исцеление возможно. Такую надежду подарила мне твоя любовь.
Несколько месяцев счастья рядом с тобой — и я почти забыла, насколько мне мучительно жить.
Тьма отступила.
Мир заиграл волшебными красками, наполнился сверкающим хрустальным светом, и это, Володя, не аллегория.
Это было, и было словно чудо, я действительно видела его несколько раз. Ещё несколько раз после той незабываемой ночи.
Я не говорила тебе, не решалась, не зная, видишь ли ты его тоже. Ведь если это видела только я, ты мог не поверить мне, а недоверие могло стать причиной нашей размолвки, а я не могла этого допустить.
Я мечтала о будущем — том, будущем, где представляла себя вместе с тобой. Как же это было бы хорошо, удивительно для меня — лучшего невозможно и представить.
Жаль, что так не бывает.
Приходит день, и всё возвращается назад. Иллюзии, питающие нас, исчезают. Счастье, которое ещё вчера было возможно, — уходит. Остаётся ужасная действительность, и пустеет душа.
Себя не вини, ты ни в чём не виноват, причина только во мне, в моей слабости, в моём неумении жить открыто, в моей неспособности по-настоящему любить — так, как
умеешь это делать ты.
Не меняйся, Володя, оставайся и дальше таким.
Лично я буду верить, что именно так и будет.
Прощай!
Твоя Даша.
P. S. Извини, забыла попросить прощения за Свету. Она почему-то уверена, что во всех моих бедах виноват именно ты. Я не смогла убедить её в обратном.
P. P. S. Прошу тебя, не делай глупостей и не ищи меня, это как минимум бесполезно, а как максимум губительно и для тебя, и для меня.
Что бы тебе ни говорили обо мне, знай, что в своей жизни я любила только одного человека и этот человек — ты.

Я дочитал письмо и, не удержавшись, отбросил его в сторону. Этот лист жёг мне пальцы.
Официантка, проходящая мимо, недовольно покосилась на меня и сказала:
— Если вам что-то необходимо выбросить, достаточно позвать меня.
— Извините, — пробурчал я, встал из-за столика, поднял письмо, сложил его и запихал обратно в конверт. Оглядевшись, поискал глазами мусорный бак, но, не увидев ничего похожего и не придумав ничего лучше, положил конверт во внутренний карман куртки.
«Нужно взять себя в руки», — подумал я.
Я сел обратно за столик, залпом допил остывающий кофе и заказал ещё один.
Как она могла так поступить со мной?
Я мог понять многое, но того, что сделала она, я не понимал. И ещё это письмо! То, что она написала, вообще не поддаётся пониманию; какой-то бред, сплошные аллегории — ничего конкретного. Смутные намёки на что-то, о чём я не знаю.
Что я теперь должен выяснять?
Почему нельзя было сказать прямо: разлюбила, уезжаю, хочу домой?
Неужели так сложно сказать правду?
Пусть неприятную для меня правду, но это, по крайней мере, честно, по-человечески.
А так… это даже в какой-то мере подло. Сказать «прощай, не ищи меня, между нами всё кончено» — и в то же время «любила только тебя, невероятный хрустальный свет, два месяца счастья». Я не понимал, как можно совместить эти вещи. Это что, такая игра — оттолкнуть человека, но не отпустить, придержать, намекая на какую-то тайну, которая не позволяет остаться в данный момент вопреки собственному желанию? И всё это для того,
чтобы если где-то там, на новом месте, вдруг не покатит, можно было бы вернуться?
Я попытался ещё раз свести всё воедино: Уехала, не сказав ни слова, почти тайком. Здесь ей всё ненавистно. Меня она любила, но что-то мешало ей спокойно жить. Ей с этим неведомым «что-то» не справиться, потому что оно сильнее её. Сильнее настолько, что она готова отказаться от нашей любви. Именно отказаться — любовь никуда не ушла, это видно из её текста, но тогда встаёт вопрос: Что же толкнуло её на это? Почему она уехала? И самое главное: как к этому относиться мне?
На первые два вопроса стоило поискать ответы, и этим я решил заняться завтра. На последний вопрос ответить оказалось непросто.
Я в очередной раз убедился, что совершенно не знаю эту девушку.
Даша, которую я знал, не могла уехать внезапно и не писала странных запутанных писем. Ту Дашу я любил, а вот какая эта — сказать было трудно. Для того чтобы ответить на свой вопрос, мне было необходимо понять, кто же она на самом деле и что, в конце концов, заставило её так поспешно сбежать.
Пока я не пойму, какая она, решил я, стоит придерживаться её же совета — не делать глупостей и не пытаться её искать. — Она уехала, резко оборвав нашу связь, и я уже не
знал, как правильно называть наши с ней отношения. Возможно, никаких отношений и не было и всё так, как она написала: иллюзия, мираж и нам просто казалось, что мы
любили друг друга.
Но я чувствовал, что это не так.
Мне хотелось верить, что нас связывало нечто большее, чем гормональный всплеск. Любовь — очень сильное определение, возможно, что до неё мы так и не добрались, но мы шли к ней, и то, что мы испытывали друг к другу, было очень на неё похоже.
Но было и что-то ещё — загадочное нечто, которое мешало нам, пыталось разрушить наши отношения, разъединяло нас. Оно было сильнее Даши, возможно, сильнее меня. Но именно в этом загадочном воздействии, в тайне, которая известна Даше и о которой неизвестно мне, скорее всего и есть разгадка, способная сделать нас несчастными
или счастливыми.
— Да, именно так, — чуть слышно сказал я себе.
И словно в подтверждение моих слов в кафе моргнул
свет и снежный вихрь со всей силы ударил в окно, у которого я сидел. Возможно, он пытался прорваться ко мне, возможно, он принёс ещё одно послание Даши.
Стёкла задрожали, и я невольно вздрогнул, думая, что это нехороший знак.
Почему-то представилось бескрайнее снежное поле, лютый мороз и одинокая, хрупкая Дашина фигурка, бредущая сквозь буран неведомо куда.
— Куда? Зачем ты ушла? Где тебя искать? — шептал я…
***
Это фрагмент повести "ВАРИАНТЫ" сборника "Ночь за спиной".
Спустя какое-то время я обязательно опубликую здесь ещё часть этой повести.
Для тех же, кто не намерен ждать, привожу ссылки, пройдя по которым можно познакомиться со сборником "Ночь за спиной", а значит и с повестью "ВАРИАНТЫ", поближе:
ЛИТРЕС
AMAZON
OZON.RU

ВИДЕО РОЛИК КНИГИ

ЧИТАЙТЕ С УДОВОЛЬСТВИЕМ!!!
ВАЛЕРИЙ  МИхайлович ТУЧКОВ (МИТ).